В группе девушек нервных, в остром обществе дамском,
Я трагедию жизни претворю в грезо-фарс...
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс!
Игорь СЕВЕРЯНИН, «Увертюра»
Цацка - штука хорошая. Цацки обожают отставные военные, асфальтовые казаки, ретивые общественники, академики всяких общественных академий и отдельные чиновники. Цацка может быть медалью «Зa многолетний и плодотворный переход улицы на зеленый свет светофора», может быть кандидатской или докторской степенью за нечто юридически-политическое, может быть приглашением в телевизор в качестве многомудрого эксперта, может быть дипломом за лучшее мэрство в России и ее окрестностях. У цацки только два недостатка: она никому неинтересна, кроме ее правообладателя, и еще она смешна, как манишка Паниковского.
Только не нужно этого говорить обладателю знатной регалии, если не желаете его оскорбить в лучших чувствах. Цацковладельцы, как правило, очень быстро забывают, что их медали, звания, дипломы, переходящие кубки и etc. успешно оплачены по твердому прейскуранту, и легко входят в роль действительного статского советника, отмеченного Владимиром с мечами. Они с удовольствием совершают переход из суровой реальности в фантазии о собственном величии и с раздражением воспринимают призывы окружающих вернуться в мир обыденной действительности. Здесь, право, так скучно...
Здесь огромные очереди в детские сады, здесь затопленные вешними водами улицы, здесь разбитые вконец дороги. Здесь неприятные личности, зачем-то напоминающие о несовершенстве подлунного мира. Здесь неуютно и сиротливо, нето что Там.
Там все по-другому. Там яркие софиты, торжественная медь фанфар, Там бросающие в воздух чепчики барышни и изысканные кавалеры с гранд-дамами, танцующие менуэт под чудную музыку Антонио Вивальди. В той Прекрасной стране никто не задает провокационных вопросов, не копается в грязном белье придворных, не считает излишние расходы казны, не оценивает в презренном металле стоимость замков и доходы вельможных семей. Из горнего мира каждодневно окунаться в земную суету-сущее наказание, доступное пониманию, пожалуй что, только падших ангелов.
Но иногда они, эти скромные праведники, возвращаются, дабы принести с собой сакральное знание и свет истины. Свет лучится оточередной цацки, озаряя собой мерзкие рожи клеветников и завистников, гнусно вопрошающих: а что это, мил человек, за бляха у тебя новая появилась? Уж не за деньги ль она прикуплена? А по заслугам ли торжественная награда? А все ли окружающие разделяют великую радость от означенных в статуте цацки благолепных деяний? Так ли уж все расчудесно в твоей епархии, как докладывают статс-секретари?
И не сдержится праведник и ответит во гневе: «Поезжайте в Киев! И тогда вы поймете, что я прав. Обязательно поезжайте в Киев!».
Ну, может, и не в Киев, а в какой другой городСНГ. Но примерная схема разговора с человеком, живущим в мире собственных грез, давно описана классиками.
- Какой там Киев! - пробормотал Шура. - Почему?
- Поезжайте в Киев и спросите там, что делал Паниковский до революции. Обязательно спросите!
- Что вы пристаете?-хмуро сказал Балаганов.
-Нет, вы спросите! - требовал Паниковский. —Поезжайте и спросите! И вам скажут, что до революции Паниковский был слепым. Если бы не революция, разве я пошел бы в дети лейтенанта Шмидта, как вы думаете? Ведь я был богатый человек. У меня была семья и на столе никелированный самовар. (...)
- А почему же вы бросили это дело?
-Революция,—ответил бывший слепой. —Раньше я платил городовому на углу Крещатика и Прорезной пять рублей в месяц, и меня никто не трогал. Городовой следил даже, чтобы меня не обижали. Хороший был человек! Фамилия ему была Небаба, Семен Васильевич. Я его недавно встретил. Он теперь музыкальный критик. А сейчас?
В общем, цацкообладатели не любят людей, задающих вопросы на предмет цацки. Боятся запачкать манишку.